Logo
        Войти
  Запомнить:

Страниц: [1] 2 3 ... 16   Вниз
  Печать  
Автор Тема: "Богема", слеш, романс, NC-17  (Прочитано 74409 раз)
Тойре
Осваивается на Красном
**


Сообщений: 80
Репутация: +26/-0
Оффлайн Оффлайн


« : 05 Ноября 2009, 18:41:28 »

Название: Богема
Автор: Тойре
Пейринг: Рэм/Миля
Рейтинг: NC-17
Жанр: романс
Саммари: инженер и художник-модельер, оба натуралы...)))
Предупреждение: 1) ненормативная лексика, совсем немного, но есть; 2) пунктуация авторская.

 
Авторский клип к Богеме: http://www.diary.ru/~Toyre/p90784997.htm
 
Интервью с Милей и Рэмом: http://www.diary.ru/~Toyre/p92976122.htm
Тойре
Осваивается на Красном
**


Сообщений: 80
Репутация: +26/-0
Оффлайн Оффлайн


« Ответ #1 : 05 Ноября 2009, 18:42:49 »

Часть 1

Мне всегда было интересно – часто ли люди думают о счастье? Есть оно или нет, и что это такое… Как его достичь, и что за него не жалко.
Я думаю часто. Как сейчас, сидя на кухне и закуривая фиг знает какую по счету сигарету.
Какого счастья я хочу?
Года два назад, когда я собирался на показ новой модной коллекции одежды хай-лайн, или как она там называлась, я тогда ни черта не разбирался, мой ответ был бесконечно далек от сегодняшнего.
Меня тащила на это мероприятие Стелла – ей «выбираться в свет» со мной казалось престижным. Ага, я понимал ее, отчего же нет. Стеллочке почти повезло с ростом – метр семьдесят шесть, кажется. Она не дотянула до обожаемых ею моделей всего несколько сантиметров – и мало какой мужик, учитывая ее умопомрачительные каблуки, смотрелся рядом с ней достойно. Мои же сто девяносто неизменно утешали ее самолюбие, раненное невозможностью блистать на подиуме.
Несмотря на бесконечные разговоры о моде, я, вообще-то, неплохо к ней относился. Много у кого бывают психозы, но это не повод недооценивать постель. А тут Стеллочка была просто прелесть. После исключительно скучного брака и такого же занудного развода у меня осталась дочь, с которой было замечательно возиться по выходным, и стойкое предубеждение против пуританства «серьезных отношений». Не помню, которой по счету в ряду моих отвязных увлечений была Стелла, но в дон жуаны я, тем не менее, точно не стремился. Женщины никогда не занимали главного места в моей жизни - может быть, потому, что влюбленность появлялась и исчезала, а гипотетически ожидаемая любовь как-то обходила меня стороной. Вот если придет, тогда и разберемся, а пока милые пташки вроде Стеллы меня вполне устраивали.
Перед тем эпохальным показом мод ее восторженный щебет некоторое время казался мне даже забавным. Ах, взрыв пастельных эмоций, ах, сенсация сезона, ах цветовые реминисценции и божественные диалоги фактур… Ах, Миля Самарин… Судите сами, сколько понимания снискали в моей инженерно-строительной голове эти речи. К моменту начала мероприятия я только и спросил:
- А Миля – это имя?
- Имя!!!– воодушевленно откликнулась Стелла. С тремя восклицательными знаками, никак не меньше. – Ах, да ты же ничего не знаешь… Он звезда! Мировой величины! В позапрошлом году после весеннего показа его сразу пригласили всюду! Только он не хочет уезжать, никто не знает, почему… И вообще, он удивительный! Вот к нему любой может запросто прийти в мастерскую, и он не прогонит, если, правда, дверь откроет. Его все обожают – он такой талантливый!
Я несколько оторопел от такого оборота: не прогонит, если откроет дверь. А еще подумал, что если бы меня все обожали за талант и только поэтому перлись толпами, я бы дверь вообще не открывал.
- Мда, занятный парень. Только имя какое-то странное. Может, все же кличка? Он длинный?
- Да ты что! Я бы знала! То есть он действительно высокий, но прозвища вообще не его стиль – он всех, кого запомнит, только полным именем называет, так что никому и в голову не придет… У него просто имя сербское – Богумил. Так обращаться не с руки, а сокращенно – только Миля, его все так зовут… - Стелла уже направо и налево кивала знакомым.
- И он позволяет?
- Что?
- Всем себя так называть…
Она обернулась ко мне, и в искусно подведенных глазах на мгновение мелькнула задумчивость:
- Ты знаешь, мне иногда кажется, что ему все равно.
В наблюдательности Стелле всегда было трудно отказать, поэтому я поверил, еще больше подивившись на это модное чудо с несуразным именем Миля, и добавил последний уточняющий штрих к портрету:
- И многих он помнит?
- Человек десять. – Суровый тон явно свидетельствовал о том, что Стеллочка в это число не входила, и я прекратил расспросы, благо и беседу уже поддержал, и поток восторгов на этом, слава Богу, иссяк.
А потом начался показ, и я, как и ожидалось, убедился - высокая линия, которую мне посчастливилось увидеть, для меня слишком высока. Поскучав некоторое время и утомившись от непонятного мне зрелища, я по-джентельменски извинился и отправился в туалет курить. Прочитал, что у них тут не курят, и, плюнув на великосветские замашки, нагло шагнул из фойе за дверь с надписью «Посторонним вход воспрещен». Прошел по какому-то коридору и оказался, видимо, за кулисой, сбоку от сцены и подиума. Вот - здесь все было, как надо. Слева, около уходящих в темную высь складок занавеса, наблюдал за представлением какой-то долговязый парень, рядом с ним подпрыгивал и жестикулировал забавный круглый коротышка, а справа была открыта дверь на лестничный пролет. На перилах красовалась железная банка в роли пепельницы, и я, блаженно закурив, от нечего делать погрузился в созерцание.
Музыка тут звучала гораздо тише, и до меня долетали обрывки реплик толстого попрыгунчика. Ай, какие интересные обрывки… Дяденька ругался, потрясая пачкой документов, зажатой в руке. Он в чем-то обличал не обращавшего на него никакого внимания парня, что-то ему доказывал и чего-то добивался. Но высоченному любителю подиума было явно по фиг. Рядом со смешным дядькой в дорогущем темном костюме этот товарищ выглядел весьма неформально, я еще подумал – надо же, сколько внимания персоналу! В серых поношенных джинсах и растянутом джемпере с засученными рукавами, с темно-русыми волосами, небрежно схваченными резинкой в низкий хвост, он упорно стоял спиной к потоку требований. Видимо, оскорбленный таким невниманием, дяденька дернул его за свитер, пытаясь развернуть к себе, но не преуспел в этом. Зато теперь парень, как заведенный, кивал на каждую реплику, явно не слушая и надеясь отвязаться. Тогда коротышка отскочил в сторону, что-то вписал в бумаги и попытался всучить их не отрывающемуся от зрелища человеку.
Вот это уже была видная невооруженным взглядом наглость, и мне захотелось чисто для профилактики придержать его за шиворот. Но, обнаружив в своих руках документы и ручку, парень изумленно вздрогнул и забегал глазами по строчкам. Медленно развернулся и… громко и четко выговаривая слова, обложил дядю семиэтажным матом. Вежливо вернул бумаги и опять отвернулся к сцене. Молодца! Я удовлетворенно затушил сигарету и ушел бы, но красный от негодования толстяк выскочил на лестничную площадку, судорожно набирая номер на мобильнике. Ну-ну, интересно…
- Поднимайтесь! Поднимайтесь сюда, говорю!.. Нет, ничего не вышло… Да черт побери этого Самарина!!! Не хочет он повышать процент!.. Сегодня надо, иначе мы в полной жопе! Придется припугнуть… короче, живо сюда, а то потом его от поклонниц до утра не отбить будет…
Прооравшись, этот деятель наткнулся на меня выпученными глазами, захлопнул мобильник, одернул пиджак и с деланным спокойствием направился обратно.
Ой, какой тут каша вариться, моя не смотри… Так это Самарин. Ни за что бы не подумал – мне казалось, что на своем показе модельер обязан быть, как минимум, в серебристом фраке. Тот самый пресловутый Миля, которого все просто обожают, ага. Видать, не все. Те, кто на нем делает деньги, им явно недовольны. А парень не промах…
Я собрался было закурить новую сигарету, но раздумал, увидев двух поднимающихся по лестнице дуболомов. Не-е, ну это уже ни в какие ворота не лезет. Я засунул пачку поглубже в карман, подошел и встал у Мили за спиной, на виду у возмущенного воротилы. И нечего на меня глазами сверкать – может, я тоже поклонник таланта.
Трое неслышно пошушукались и направились к нам. Если бы я в тот момент знал, о какой сумме идет речь, я бы без разговоров утащил Милю на сцену, а там выкрутились бы. Но я не знал. Да и не думал я, что они серьезно полезут драться. От души дубасить звезду они, как выяснилось по ходу, действительно не собирались, а вот я, вмешавшись, должен был огрести по полной. Правда, кто огреб больше – я или они – это спорный вопрос, но кастеты все-таки были для меня сюрпризом. Как и клочья контракта, разодранного Милей, полетевшие, словно белые птицы сквозь красную, быстро темнеющую пелену. И вой пожарной сирены после выбитой им же витрины сигнализации – на самом краю сознания.
В общем, очнулся я в больнице.
Напротив, ссутулившись, сидел Миля Самарин и отрешенно смотрел в пол.
Болели помятые ребра и саднило разбитые костяшки пальцев, но это пустяки – вот голова просто раскалывалась, да еще левую бровь противно тянули швы.
Я с трудом оглядел палату. 
- Ух ты, какое здесь все белое…
Миля тут же вскинул на меня внимательный взгляд темно-серых глаз.
Помолчали.
- Почему вы вступились?
- А что, не должен был?
Кажется, он и сам понял, что вопрос идиотский, но уперся:
- Зачем же было драться, позвали бы кого-нибудь.
- Ну, драку не я начал.
- А что, они? – искренне изумился Миля, и я только наградил его кривой усмешкой. – Ну, поганцы… - он встал и сделал несколько шагов по палате непонятно куда, потом вернулся и снова опустился на стул.
- Большое спасибо, Игорь Викторович.
Надо же, до чего у него глаза говорящие: вроде слова самые простые, а смотрит так, что мог бы и вообще молчать.
- Обращайтесь. – На этот раз я улыбался от души. – И называйте меня Рэм – это еще школьная кличка.
Он чуть пожал плечами – ах, да, он же не любит прозвища. Ну, а я не жалую свое имя.
- Как скажете. А почему Рэм?
- Моя фамилия – Ремизов.
- Я уже знаю. Когда вас оформляли…
- Погодите, вы сами, что ли, меня сюда привезли?
- Ну да…
- А как же показ?
- Да там эвакуация, наверное, после пожарной-то сирены... – Миля слегка нахмурился и встряхнул головой, - Без меня разберутся. А показ другой проведем.
- Получается, что я сорвал вам праздник. – Ох, обормот я, мелькнуло в тупо пульсирующей голове. Надо было точно кого-нибудь позвать, но нет, все сам, как всегда… - Простите. Действительно не подумал.
- Сорвали не вы, так что… - ну и улыбка, слов не подобрать… будто солнце сквозь листву осеннюю пробивается, греет. – И… и давайте на ты, что ли.
- Давай.
Хорошо, что потасовка до такой вот нашей беседы случилась, а не после. А то мордобой в форменное смертоубийство вылился бы, честное слово.
- Только тебе сейчас туда надо, наверное... Стой! А они тебя, часом, там не ждут?
- Ждут… в участке. Охрана сбежалась, показания давать придется. – Миля действительно поднялся.
- Ага. Ну и отлично. Я к утру оклемаюсь и буду в полной боевой. И на следующий показ схожу обязательно – надо же хоть заценить, из-за чего такой сыр-бор.
- Шутки шутишь. – Он озабоченно прищурился, - К утру – это вряд ли. У тебя перелом ребра и сотряс, вон - очки какие под глазами. Увидимся завтра.
И, пока я переваривал отсутствие своей спортивной формы, Миля обернулся в дверях:
- Спасибо, Рэм. – И вышел.
Тойре
Осваивается на Красном
**


Сообщений: 80
Репутация: +26/-0
Оффлайн Оффлайн


« Ответ #2 : 05 Ноября 2009, 18:44:13 »

Я провалялся в больнице неделю, и он приходил каждый божий день, совершенно непонятно, зачем. Потому что мы почти не разговаривали – не считая длинной ругани по поводу того, кто из нас оплатит лечение. До сих пор я считал, что в денежных вопросах нет никого упрямее меня, но теперь убедился, что есть. За одноместную палату в элитной больнице, за препараты, врачей и уход заплатил Миля. Как, между прочим, и за вызов платной скорой – я не поленился узнать. Но ни аргументы, ни наезды ничего не изменили: он упорно твердил, что будет так, как он считает правильным, а потом, посреди фонтана моих возмущений, заявил, что тема закрыта, и уткнулся в какой-то свой журнал. Я плюнул и заткнулся.
Ну, заплатил, и черт с тобой, раз ты такой принципиальный. Ладно деньги, но время-то свое зачем тратить? Он меня беседой, что ли, развлекал? Так нет. О самочувствии вежливо спрашивал, о погоде информировал, а потом доставал ноут и – бултых в сеть работать. Или альбом притащит и рисует эскизы. Часами. А мастерская на что? И не лень же ездить туда-сюда… 
Вот гостинцы мне, как больному, Миля приносить пытался, но у меня сложилось такое впечатление, что просто забывал. В первый день принес конфет, и потом еще как-то – апельсинов. А на шестой день, я это точно помню, вдруг принес цветы – обалденный букет ирисов. У меня от изумления дар речи пропал, но он молча положил их на тумбочку и тоже, кажется, забыл. Я еще подумал: может, это сестричке? Но когда она кокетливо спросила, для кого такая прелесть, Миля, не выныривая из просмотра он-лайн какого-то французского дефиле, ответил:
- Это для Игоря Викторовича. Поставьте, пожалуйста, в воду.
А ведь ничто не предвещало бури! 
Правда, мне еще до цветов расхотелось спрашивать, что он тут забыл. Уж очень здорово было наблюдать за ним и молчать – так спокойно. И весело. Останавливать, когда он пытался отправиться в туалет прямо с альбомом, или негромко просить дать мне свой мобильник, когда он норовил, не глядя, положить его мимо тумбочки… Интересно было смотреть, как он выпроваживает Стеллу, заметив, что ее тарахтение и заботы меня утомляют. Исподволь и методично, ссылаясь на врачей и режим. Как, игнорируя удивленные взгляды и садясь подальше, чтобы не мешать, невозмутимо пережидает визиты моих друзей. Как искренне не замечает симпатий медсестер…
Он действительно нравился всем – ну еще бы! С этой своей одержимостью и вежливостью, замкнутой прохладцей и неожиданной искренностью. Просто гремучая смесь. Я до одури наслушался, какой у меня красивый и замечательный друг, но цветы и печаль сестрички Ирочки направили мои мысли в неожиданное русло.
Вечером, когда Миля попрощался и ушел, забыв, ни много ни мало, ноутбук – но я уже знал, что это мелочи – Ирочка, осторожно поставив комп на подоконник, грустно и с укоризной спросила:
- Игорь, а вы что, не видите, что он в вас влюблен?
Я подскочил на кровати так, что ребро чуть не хрустнуло.
- Ира, у меня, конечно, сотрясение мозгов, но мальчика от девочки я все еще отличаю!
Она недовольно пожала плечом:
- Ну и что, что он мужчина – он модельер, а среди них много геев, - и, осуждающе вздохнув, выплыла из палаты. О как!
Я улегся поровнее и постарался успокоиться. Чего я так развозмущался-то? Миля, ясно дело, и не задумается, как его поступки выглядят со стороны, но я не романтичная медсестричка и благодарность ни с чем путать не собираюсь. Хотя в его исполнении… мда. Выглядит нетрадиционно. Но такой уж он, тут все понятно.
Такой… Такой, что мне почему-то стало грустно. Вот выпишут меня послезавтра, и все – не будет больше этих спокойных и теплых часов, когда он сидит рядом и молчит, занятый своими делами. А я вот, оказывается, не хочу с ним прощаться, потому что мне с ним хорошо. Не знаю, как ему – наверное, нет, иначе не тонул бы здесь в работе – а мне хорошо. И думать о том, что скоро это чудо-юдо по имени Миля забудет, как меня зовут, мне до смешного неприятно.
Весь свой последний больничный день я безуспешно пытался придумать повод общаться с ним дальше и ерзал, как уж на сковородке, но Миля ничего не заметил. Просидев до вечера и собираясь уходить, он спокойно кивнул на мои слова о завтрашней выписке и неуклюжую шутку о богатырском здоровье. Потом вырвал из альбома здоровенный лист, что-то на нем чиркнул и протянул мне, уже шаря глазами по палате в попытке ничего не забыть.
- Это мой адрес. Только поднимайся, пожалуйста, со своим сотрясом на лифте – мастерская на последнем этаже.   
Я обалдело взял адрес и заикнулся было что-то спросить, сам еще не понял, что, но он взглянул на меня так буднично, что я только и сказал:
- А когда ты дома?
- Да я, вообще-то, домосед. Приходи, когда сможешь.
- Послезавтра?
Миля отвлекся от поисков мобильника.
- А, ну да, тебе же домой, наверное, надо после больницы… Тогда завтра не выйдет. Послезавтра.
Он нашел, наконец, телефон, сунул его в сумку с альбомом и карандашами, все-таки забрал ноутбук, дежурно кивнул мне и вышел. А я остался сидеть на кровати, держа перед собой огромный лист с крохотной строчкой посередине и размышляя, что этот шедевр достоин рамы. Во всех смыслах.

Вот так и получилось, что я стал приходить к нему – просто так, без повода. Сначала раза два в неделю, а потом почти каждый день, но Миля не возражал.
Мастерская у него была на удивление уютная, хоть и большая – она занимала всю мансарду старого дома в центре города. Из общего объема была выделена только небольшая кухня об одно окно и санузел, все остальное пространство заливал свет из огромных окон. Правда, я чаще бывал здесь вечером – все-таки трудовой подвиг никто не отменял – и тогда, если Миля работал, под потолком горело несчетное количество ламп дневного света, а если отдыхал, то только торшер посредине, около белого кожаного дивана углом, и лампа над постелью в дальнем углу, почему-то стоящей на возвышении. Тогда все рабочие столы, манекены и мольберты почти тонули в темноте вдоль окон, едва подсвеченные огнями города – так мне особенно нравилось. Низкий столик перед диваном всегда был завален эскизами, журналами, книгами и пепельницами, как, впрочем, и стеллажи, и пол местами, и даже кухня, но просторно и уютно здесь было все равно.
Никогда раньше я не думал, что такая богемная обстановка может мне импонировать, хотя, наверное, дело все же было не в мастерской, а в ее хозяине. Который вел совершенно непривычный мне образ жизни: спал, когда хотел – хоть дни напролет, а когда не хотел – не спал, сутками; мог работать или бездельничать в любое время дня и ночи; просидеть неделю на бутербродах и кофе или полдня самозабвенно готовить что-нибудь экзотическое, а потом наесться, забыть и выкинуть больше половины… Мог часами стоять перед манекеном, завернутым в ворох разных тканей, погрузившись в свои фантазии, и вывести его из этого ступора было невозможно. Мог два или три раза подряд отправиться в душ, свято веря, что делает это сегодня впервые, и впустить в дом совершенно незнакомого человека, открыв дверь полуголым, ничего не видя из-за мокрых волос. У него в мастерской иногда была куча народу – кто-то приходил, уходил, что-то спрашивал, работал, репетировал, курил, выпивал, спал… И Миля воспринимал это как само собой разумеющееся, занимаясь своими делами, а потом вдруг вежливо выпроваживал всех, переставал реагировать на дверные звонки и погружался в тишину на неделю или месяц.
Просто удивительно, как быстро я со всем этим свыкся. Может быть, потому, что меня он не выпроваживал никогда, хотя вот мне-то там точно совершенно нечего было делать.
За это время я перезнакомился с кучей народу – дизайнеры, модели, портные, менеджеры… Стал более-менее разбираться в стилях высокой моды. Отвадил несколько нахальных поклонниц, спустил с лестницы какого-то идиота, предлагавшего Миле наркотики. Расстался со Стеллой, а другую девушку так и не завел.
Вся моя жизнь была занята работой и Милей. На работе все шло своим чередом, вместе с рутиной и авралами, но именно рядом с Милей мне было как-то по-особенному интересно и здорово. Причем независимо от того, были мы одни или вокруг толпились и шастали люди. В тишине и покое я незатейливо радовался простоте общения. Если же был народ, и меня вдруг спрашивали, кто я и что здесь делаю, я просто отправлял интересующихся к хозяину, и его ответы всегда потрясали своей информативностью. На вопрос «кто это?» звучало «это Рэм»; «а чем занимается?» - «кажется, он инженер»; на «что тут делает?» были варианты: «сейчас курит», или «читает», или «ругается с электриком»…; и, со временем: «какие у вас отношения?» - «хорошие».
Отношения, и правда, были хорошие, по крайней мере, на мои вопросы Миля, не стремившийся обычно рассказывать о себе, отвечал всегда и довольно подробно. На любые. Например, о наркотиках.
Провалив попытку обеспечить знаменитости приход, я для порядка осведомился – а стоило ли?
Миля захлопнул журнал, и, потянувшись, отправился варить кофе.
- Знаешь, как говорят: на фига нам чужая дурь, нам своей хватает. Они регулярно приходят, тащат дрянь всякую … Я в образ попадаю – издержки профессии.
- А ты ни разу не пробовал?
- Ну, дунуть, конечно, можно. Но тяжелые – нет. Я такие заходы считаю самоубийством.
- Жестко ты.
- Жестко. Я ж потомственный представитель богемы. Мать – художник, дед – театральный критик, да и я уже не студент. Я многих знаю, кто сторчался. Знал. А по началу все думали, что балуются. Так что я обычно поступаю примерно как ты. И мать делала так же.
О матери разговор получился особый. Я в тот раз спросил, откуда у него такое сербское имя – ни разу не похож. Миля сидел на диване с ногами и рисовал. Я уже давно заметил, что если он начинает говорить вот так – не отрываясь от дела и занавесившись волосами, спадающими на склоненное лицо из-под ободка – значит, тема ему неприятна.   
- Мама студенткой ездила в Болгарию, на год учиться, там и познакомилась с отцом. Только остаться с ним было тогда нельзя, ее и так из комсомола исключили, а институт пришлось заочно заканчивать. Я уже тут родился. И назвала она меня в честь отца, несмотря на общественное порицание. А поскольку была не замужем, фамилия и отчество у меня по деду. Вот так и получилось – Богумил Николаевич Самарин. 
- Понятно... А как она тебя каждый день называла? Тоже Миля?
- Нет. Всегда только Богумил.
- Последовательный она человек.
- Бесконечно.
Миля, наконец, отложил альбом и закурил, откинув голову на спинку дивана.
- А где она сейчас? – осторожно спросил я.
- Уехала к отцу. Давно. – Он выпустил вверх струю дыма, проводил ее взглядом и прикрыл глаза. – Она очень тосковала – однолюб, что поделаешь. Я ее веселой вообще не помню. Помню зато, как она на меня смотрела с грустью, потому что я на отца действительно не похож ни капли, а похож на нее - такое разочарование. Как только можно стало, он сюда приезжал, познакомились, официально так… И веселья это матери не прибавило. А потом, когда мне пятнадцать было, от него все же вызов пришел, но на нее одну.
Я опешил.
- Постой, так он что же, не поверил, что ты его сын?
Миля, не открывая глаз, пожал плечами.
- Да кто их знает, что там у них случилось – меня в известность не ставили. Главное, что ей пришлось выбирать между нами. И я знал, что если она останется, плохо ей будет... Поэтому я ей объяснил, что мальчику мама необходима, пока он маленький, и большое ей спасибо, но я уже вырос. У меня скоро поступление, у меня девочки, у меня теннис, и уделять ей много внимания я не смогу. И ее страдания мне тут ни к чему.
- И она поверила?!
Со вздохом затушив окурок, Миля снова взялся за карандаш.
- Наверное, да. Потому что хотела поверить. По крайней мере, она не вернулась.
- А ты как же?
Штрихи уже ровно ложились на бумагу.
- Отошел со временем.
- И вы так с тех пор и не общаетесь?
- Ну почему. Она звонит иногда, и я ей рассказываю, как у меня все хорошо.
- Это когда хорошо, а когда плохо?
- Для нее всегда все отлично. Мы же практически чужие люди теперь.
- А она об этом знает?
- Догадывается, я думаю. Но она свой выбор сделала.
Я отошел к окну и долго смотрел, как голуби расхаживают по крыше соседнего дома.
- Жестокий ты, оказывается.
- Да. – Вот так, спокойно и без оправданий, строго по существу.
Миля вообще всегда говорил по существу, независимо от того, о чем заходила речь – о серьезном или о какой-нибудь фигне. Как-то раз я застал его за внимательным разглядыванием любимого серого свитера. С серьезностью патологоанатома он провел пальцами по ткани, чуть растянул ее, сжал в ладони, а потом вздохнул и затолкал эту тряпку в помойное ведро. Ну, спору нет, это давно пора было сделать – при милином педантичном стремлении к чистоте столько стирок не вынес бы и скафандр – но самое интересное было впереди. Он отправился к шкафу, долго что-то соображал, и, покопавшись, вытащил другой свитер. Новый. Встряхнул, расправляя, и критически осмотрел. Я ненавязчиво присоединился. Чуть посветлее предыдущего, из плотного трикотажа, тоже без горловины, такого же фасона и размера – просто родной брат отдыхающего в помойке предшественника. Видимо, признав такую замену достойной, Миля удовлетворенно кивнул свитеру и принялся срезать с него ярлыки. А я, стараясь не хихикать, прислонился спиной к стеллажу, заваленному рулонами тканей фантастических расцветок, и поинтересовался:
- Миля, зачем ты занимаешься модой?
- Потому что мне это нравится.
- Но сам же ты такую одежду не носишь.
- Высокая мода не предназначена для повседневности.
- Ну так сделал бы что-нибудь не такое высокое.
- Зачем? Это происходит само собой – подиум влияет на все сферы жизни.
- А на тебя нет. Наверное, ты просто нежить. Нежить в джинсах и свитере.
- Интересная мысль. А у меня есть вещи и для официальных случаев. Только это обычные костюмы – я консерватор.
На этом месте, помнится, меня все же пробил хохот, потому что я не только наблюдал его модели, но и видел сотни эскизов, реализовать которые, на мой взгляд, было сложнее, чем построить синхрофазотрон. Консерватор, блин…
Впрочем, с его официальным стилем я тоже вскоре познакомился.
Тойре
Осваивается на Красном
**


Сообщений: 80
Репутация: +26/-0
Оффлайн Оффлайн


« Ответ #3 : 05 Ноября 2009, 18:45:24 »

В ноябре отмечать день рождения Мили собирались все. Обсуждались подарки, туалеты, меню, кто что принесет и приготовит… Не участвовал в обсуждении предстоящего торжества только его виновник – в скором времени должен был состояться какой-то супер конкурс в Германии, и Миля готовил для него коллекцию. Спать он перестал, кажется, еще недели за две, а ел раз в день по обещанию, причем на ходу и что попало, практически не отрываясь от процесса. День рождения к подготовке коллекции отношения не имел, и поэтому все даже удивились, когда он накануне неожиданно вмешался в спор о том, во сколько начинать.
- Раньше десяти вечера никого не пущу, – прозвучало из-за манекена негромко, но внятно, несмотря на булавки во рту.     
Ну, в десять – так в десять. Я долго ломал голову над подарком и, в конце концов, под мелодичный хруст осыпающихся извилин, позвонил ему утром и спросил, чего бы он хотел.
- Покоя, - тоскливо прозвучало в трубке. – Я на этот дурацкий сейшн вообще идти не собираюсь.
Оппа. Теперь я понял, что чувствует компьютер, когда система виснет.
- А куда собираешься?
- В ресторан. Устал и есть хочу.
Что ему купить, я понял, но настроение испортилось.
- А-а… Ну ладно… Я тогда завтра тебе подарок отдам.
- А ты что, со мной не пойдешь?
Так, а вот это уже не система зависла, это полностью отформатирован диск.
- Ээ… Ну, если ты собирался пойти один…
- Нет, я собирался пойти вдвоем.
- С кем?
- С тобой. Рэм, ну не тупи, мне работать надо…
- Хорошо-хорошо… Постой, а как же все?
- Да просто уйду из мастерской часов в девять, а дверь открытой оставлю. Пусть празднуют, раз им охота.
- Так давай я за тобой заеду.
- Ага, ты за рулем, я надираюсь в одиночку. Отличный день рождения.
- А мы собираемся надраться?
- В стельку, и нечего ржать. Все. Астория, верхний зал. До вечера.
И он отключился.
Полдня я, забив на проект, потратил на подготовку подарка, потом съездил к своим друзьям, поборникам передовых технологий, учинил турне по компьютерным магазинам, смотался домой, и в полдесятого уже сидел за столиком в Астории. Мили еще не было, но я и не рассчитывал, что он явится так рано, поэтому просто отдыхал, потягивая сухое, и пытался нафантазировать наш пьяный дебош в одном из самых фешенебельных ресторанов Петербурга. Разумеется, я понимал, что про надраться в стельку – шутка из разряда бородатых, потому что алкоголь эту нежить вообще не брал.  Зато приятно было представлять, как Миля, в своем неизменном свитере с засученными рукавами, засыпает над тарелкой посреди всего здешнего великолепия – дебош вполне в его репертуаре. Про официальный стиль я как-то забыл, а напрасно. Он действительно пришел в костюме.
Его заметили все, сразу. Его невозможно было не заметить. Он непринужденно шел через просторный, ярко освещенный зал, и мысли его явно были где-то очень далеко отсюда. Но при взгляде на него тут же возникало чувство, что видишь нечто совершенно исключительное. Вроде бы формально ничего особенного: белая рубашка, черный узкий галстук, черный же костюм с расстегнутым пиджаком, модельные туфли, темно-русые, почти пепельные волосы собраны в тугой хвост на затылке… Вот только эта высокая фигура сразу превратила зал в потрясенный стилем подиум. Казалось, что вокруг него должны суетиться репортеры, сновать папарацци всех мастей, сверкать вспышки фотокамер… Как будто в миг открылось окно в другой мир – мир звезд и глянцевых журналов.
Я невольно поежился. Чееерт, теперь понятно, почему он вечно ходит в серенькой джинсе. Быть в центре внимания он не любит, а вот так от этого и деться некуда. Миля сел за столик рядом со мной, и я тоже почувствовал на себе взгляды, горящие не хуже софитов.
- Ээ, отлично выглядишь…
- Не обращай внимания. Они успокоятся через несколько минут.
- Слушай, а меня тут посетила мысль: почему тебя не достают журналисты?
Миля довольно улыбнулся, и несколько минут тут же стали кинг сайз.
- Я веду страшно скучную жизнь – ни скандалов, ни интриг. Было бы о чем писать, они бы с меня не слезли, а так: в великосветских тусовках не кручусь, на показах глаза прессе не мозолю. И интервью если и даю, то занудные до оскомины.
- Конспиратор…
Общественность, видя, что этот сказочный персонаж внимания ни на кого упорно не обращает, действительно занялась своими ресторанными делами, и я вручил Миле подарок – МР-3 плеер в виде серебристого цилиндра на цепочке и беспроводные наушники к нему.
- Там записано всякого понемножку, - небрежно сообщил я, не желая признаваться, что именно эта часть подарка была самой главной: музыку я выбирал страшно придирчиво и специально для него, - И никаких проводов – надел наушники вместо ободка, кнопку нажал, и работай. Это к вопросу о покое.
Вот все бы так принимали подарки, как Миля… я бы в два счета стал банкротом. Но Миля – это и правда эксклюзив. Он долго держал в руках два предмета и смотрел на них, как на неземное чудо, а потом поднял на меня совершенно детские, восторженные глаза.
- А где ж ты такое взял, а?
- Да плеер обычный…
- Вообще не скажешь, что плеер, выглядит, как подвеска!
- …а наушники я вырвал с мясом у своих старинных друзей, они тут несколько лет назад заделались, понимаешь, в частные сыщики. Не скажу, что Джеймсы Бонды, разве что по бабам, но оборудование у них на высоте… Как представил себе твой диалог с проводами, так и рванул к ним отбирать нажитое непосильным трудом.
- Рэм, это просто…
- Да ладно, я уже понял, что понравилось, сейчас смущаться начну. Давай лучше выпьем и ты мне скажешь для интересу, сколько тебе стукнуло.
- Стукнуло тридцать один.
Хорошо, что я уже проглотил коньяк, а то бы подавился, это точно.
- Что-то ты как будто удивлен, - Миля со вкусом принялся за еду.
- Ага. Я почему-то думал, что ты гораздо моложе меня.
- А это важно?
- Да нет, наверное… Просто не ожидал, что мы практически ровесники. Мне весной будет тридцать три.
- Я в курсе.
- Откуда?
- Я же твой паспорт еще в больнице видел. У тебя день рождения 17 апреля.
- Так. – Я отложил вилку. – А что еще ты обо мне знаешь, чего я не говорил?
- О, тут не надо быть сыщиком, - Миля ехидно сощурился. – У тебя есть дочка, ей не меньше шести лет – ее фотка у тебя в машине на торпеде лежала одно время. С женой ты не живешь – это очевидно. Квартира… наверное, двухкомнатная, где-то в новостройках. На севере, кажется, потому что, когда ты уезжаешь домой поздно, мосты тебя не заботят. Что еще… друзей у тебя много, и вообще людям ты нравишься. Работаешь в какой-то строительной конторе начальником, но не самым главным, работу свою любишь. Вот только моей эрудиции не хватает, чтобы понять, что же ты, товарищ инженер, такое строишь, чтобы орать, что на объекте подушку сыпали лохи…
- Пути сообщения.
- Что-что?
- Ну, дороги.
- А, тогда понятно. Последний фрагмент головоломки.
Миля откровенно наслаждался моим недоумением. А я действительно был потрясен, причем не его могучими аналитическими способностями – в них я и раньше не сомневался – а тем, что он вообще озаботился думать обо всем этом. Надо же, даже день рождения запомнил – это с его-то памятью…
- Да. Надо Михе с Саней стукнуть, чтоб привлекали тебя в особо сложных случаях. Инкогнито.
- За вырванные с мясом наушники – все, что угодно.
- Но я-то не такой наблюдательный, как ты. Вон, возраст перепутал… Так может, я еще чего о тебе не знаю?
- А хочешь узнать? – Миля, перестав улыбаться, снова взялся за коньяк и уставился на меня, что твой сканер. Я очень хорошо понял его вопрос: мне что, и правда нужны его проблемы?
- Да, – уверенно ответил я, и только тогда он опустил взгляд.
- У меня есть жена и сын. Живут в моей квартире, на Владимирской.
В груди стало так холодно, как будто я вдохнул жидкого азота. Как будто эти незнакомые люди отнимали у меня Милю - мой незаслуженный приз. А я и не подозревал, что простая мысль о том, что кто-то может быть ему ближе, чем я, будет такой болезненной.
- Но ты же…
- Да, я с ними почти не вижусь. Мы поженились по залету, она настояла на официальной регистрации, хотя от ребенка я не отказывался.
Я малость отошел. Может, я тоже не Джеймс Бонд, но, зная Милю, уверен, что с этой женщиной он не близок. Поэтому я перевел дух и спросил о том, что важнее:
- Не видишься с сыном?
- Жена не дает. Боится, что Петька таким же чокнутым вырастет, как я.
- Повезло тебе с залетом.
Миля мрачно кивнул.
- А парень, между прочим, рисует прекрасно. И внешне… вылитый мой отец.
Я расстроено взялся за сигареты:
- Черт, ну почему все так криво! Его бы учить нормально, а еще к родителям твоим свезти на смотрины, для правильной расстановки акцентов…
- Нет, за границу я не ездок. И дело даже не в том, что Татьяна сына не отпустит, а родители и сами разобрались. Просто я туда вообще… не могу.
- Почему? Вот и в Германию с коллекцией ты ехать отказался.
Неуверенная улыбка сделала Милю грустным.
- Неизжитый подростковый комплекс. Понимаешь, где-то там, все равно где, но там – мать и отец. Не могу избавиться от ощущения, что никому я за кордоном не нужен. Я как-то пробовал сунуться туда - так влетел в депресняк еще похлеще, чем после отъезда матери. Ненавижу это беспомощное состояние, да и неконструктивно, потому что работать все равно не могу. Глупо, конечно... Ну и ладно.
Черт, подумал я, как же сильно шарахнула по нему эта история. А еще говорил, что отошел со временем. Ни фига подобного. Посмотрите на него: вот эта обалденная звезда боится – просто боится – ехать за границу, потому что до сих пор не может справиться со своей давнишней бедой…
Странный это был вечер. Спустя минуту мы уже смеялись, решая, что Миля подарит на день рождения мне. Я рассказывал ему прикольные истории о своей работе. Мы выпили море спиртного и отказались танцевать с целой толпой милых женщин. И все равно вечер был странный. Наверное, потому, что я впервые почувствовал тогда, что хочу стать ему не просто другом, а чем-то гораздо большим. Чем? То бишь, кем? А черт его знает...
На следующий день пришлось всерьез браться за горящий проект, и домой я прирулил уже ночью, без единой мысли в голове. А еще через день Миля потряс меня идеей купить машину.
- Нет! Даже не думай! – немедленно взвился я, - Ты просто убьешься, да и вообще – ты, когда задумаешься, будешь натуральный бандит за рулем.
- Ну ж и бандит…
- Да. И как ты на права сдашь, скажи пожалуйста – там правила учить надо.
- А у меня есть права, правда, мне их подарили, но вожу я вполне прилично.
- Да-а? И какой же у тебя водительский стаж?
- Года два, кажется… Я свой фольксваген прошлой осенью жене отдал, чтобы Петьку на занятия возила.
Тут я понял, что дело пахнет керосином, и принялся уговаривать:
- Миля, ну зачем тебе машина – ты же все равно почти всегда в мастерской работаешь?
- Почти. Но иногда надо с целым ворохом всего куда-то ехать, а тачку ловить задрало.
- Про немецкую коллекцию говоришь?
- И про нее тоже.
- Миля, послушай, но ведь машину надо содержать, возни с ней много, уж поверь мне, бывалому. Зачем тебе лишние заботы? А если надо что отвезти или тебя куда-то подкинуть – так мне не трудно…
Мы препирались еще с полчаса, но на этот раз я таки его переупрямил. В конце концов, он плюнул, сдаваясь, и хмуро проворчал:
- Ладно, черт с ней, с машиной. Вот только скажи мне: а чего ты так уперся-то?
- Не хочу тебе в тюрягу передачи носить. Занятой я человек, понимаешь ли.
- Оно и видно… И причем тут тюрьма, я не гоняю, только паркуюсь на звук… - и Миля погрузился в придирчивый осмотр почти готового костюма.
Тюряга тут была действительно ни причем, но не говорить же ему, что на самом деле меня напугали замелькавшие в голове картины аварий, больниц и кладбищ. Особенно кладбищ. С чувством глубоко выполненного долга я нащупал в кармане ключи от своего японца и отправился на кухню шарить в холодильнике и размышлять о том, что же со мной творится.
Тойре
Осваивается на Красном
**


Сообщений: 80
Репутация: +26/-0
Оффлайн Оффлайн


« Ответ #4 : 05 Ноября 2009, 18:46:11 »

Подозрения у меня уже были, и ой какие… Такие, что хотелось спрятать голову, как страусу, и вообще не думать ни о чем – несмотря на стойкое ощущение, что в этом вольере пол совершенно точно бетонный. Несколько дней я старательно уворачивался от очевидного, а потом…
Миля репетировал с новенькой моделью немецкое дефиле. Девушка была неприлично красива и очень изящна, но катастрофически глупа. Вопреки распространенному заблуждению, далеко не все модели такие, но эта была просто какая-то клиническая Барби. Она никак не могла запомнить последовательность движений и поворотов, а костюм шел именно ей, как никому, и уставший, невыспавшийся и злой Миля, уже давно отпустив всю остальную группу, повторял и повторял до зубовного скрежета. Девочка тоже устала, и, когда он в очередной раз рявкнул на нее, просто беспомощно остановилась и заплакала. Все оглянулись и замерли от неожиданности, не зная, что теперь делать – уж больно жалко было эту бестолковую, но старательную красавицу, а Миля, нахмурясь, сжал переносицу, вздохнул и подошел к ней вплотную. Приподнял ладонями ее лицо, вытер большими пальцами слезы, чуть наклонил голову и поцеловал – в губы, медленно и глубоко. Завораживающе. Властно. Умело. Глаза девчонки изумленно распахнулись, а потом длинные кукольные ресницы опустились, напряженные плечи расслабились, и она тающим воском обмякла в его руках.
А меня скрутило. Я смотрел на этот поцелуй, на Милю, на его руки, его закрытые глаза, и хотел целоваться с ним. Хотел прикоснуться к нему, почувствовать тепло и силу его губ, медленное и густое пламя его неожиданной нежности. Хотел целовать сам, гладить по лицу, пить дыхание…
Кошмар. Стеклянными глазами я наблюдал, как Миля отстранился, поймал взгляд с поволокой и спокойно дождался осмысленного выражения. Чуть грустно и устало улыбнулся:
- Продолжим дефиле? Дебют – это всегда сложно. Соберись.
И девчонка закивала, глядя на него, как на Господа Бога. Снова раздалось цоканье каблуков, шуршание костюма, зазвучали команды и счет… но я уже ничего не слышал.
Я стоял один – какое счастье, что один – у раскрытого окна на кухне и с жадностью глотал холодный воздух. Дикая идея подойти к Миле и поцеловать его, наконец, отпустила меня, и сейчас у меня было лишь одно желание – чтобы он ничего не заметил.
Это стало моим основным стремлением на долгое время. 
У меня всегда получалось так: если мне нравилась девушка, я всегда старался поскорее затащить ее в постель. С Милей все было иначе. Он нравился мне – это все-таки пришлось признать. Ломки по этому поводу заняли неделю, не больше, и при всем своем накале были сурово посланы. Да, я влюбился в парня. Ничего страшного. Ничего страшного. Ничего. В конце концов, эка невидаль – не я первый. Правда, я никогда не думал, что подобная напасть может случиться со мной, но теперь уж ничего не поделаешь.
Так вот, с девушками все было понятно. Но Миля девушкой не был, и я знал совершенно точно, что, какой бы он ни был странный, если я полезу к нему хотя бы с поцелуями, он просто вышвырнет меня из своего мира, и все. Потому что он не любит, когда его напрягают. Не хочет, чтобы что-то осложняло его жизнь. Не желает менять ее привычное течение. Да, его благодарность вылилась в то, что он ко мне привык, и вот теперь мы, наверное… дружим, так он считает?
Вообще-то я сомневался, что Миля задумывается над этим. Он на удивление рационально не стремился давать определений тому, что его окружало. Есть, и хорошо. И мне совсем не хотелось из этого окружения вылететь. А потому я вел себя, как пай-мальчик, несмотря на то, что все чаще и чаще думал совсем иначе. Думал о том, как ему идут эти джинсы с низкой посадкой, ненавязчиво обрисовывая контур стройных, длинных ног; как хочется прикоснуться к коже рук на предплечьях, провести пальцами по выступающим широким косточкам запястья, очертить хорошо видные мышцы…
Я, конечно, знал, что на белом свете бывают геи, и относился к этому нормально, но как можно хотеть мужчину, не понимал. Как можно влюбиться - понимал, как ни странно, а вот свой собственный стояк при виде его широких плеч или плоского, твердого даже на взгляд живота, долгое время удивлял меня несказанно.   
Но я держался. Мало ли, что там у меня стоит – хотя я никогда не считал, что мало – но все равно это мои сложности. Миле, по понятным причинам, об этом знать не обязательно. Я потихоньку спускал пары в одиночестве, даже не помышляя о том, чтобы оторваться на стороне: никто другой меня не интересовал. Только скоро мне стало понятно, что вечно это продолжаться не может – рано или поздно я все равно сорвусь.
И не ошибся. Клин пошел, когда я впервые поехал вместе с ним играть в теннис. Миля ездил на корт довольно регулярно, ссылаясь на то, что работа у него сидячая. Но на самом деле он просто любил теннис, и, занимаясь им с детства, играл очень хорошо. А я никогда не пробовал, да и не собирался, в общем, всегда предпочитая для разминки всякие единоборства, но он позвал, и я поехал. Оказалось не так чтобы сложно, и даже понравилось, стало получаться. Сложно оказалось другое – я как-то не подумал о том, что после тренировки будет душ, а в мужской компании стесняться наготы не принято.
И Миля не стеснялся. Немотивированный стояк в этой самой мужской компании – дурной тон, и я выкрутился, вовремя замотавшись в полотенце. Но после этого не спал несколько ночей, вспоминая его стоящим под душем с запрокинутым лицом и поднятыми к голове руками. Эта картина отпечаталась во мне, как горящее клеймо, и ночи напролет я таращился в темноту и перебирал нескончаемые «если». Если бы можно было прижать к себе это грациозно прогнувшееся, сильное тело… Если бы вместо водяных струй пробежаться пальцами по гладкой коже – груди, живота, бедер, сжать ягодицы… Коснуться поцелуями шеи, осторожно накрыть ладонью член, взвесить в руке яички…
Ууууу… лучше бы я с ним не ездил! Ночью фантазии приводили меня в состояние озверения, а днем недосып не давал контролировать себя – на работе я собачился с шефом по любому поводу, а в мастерской глядел на Милю так, что он недоуменно хмурился.
Я не знал, что с этим делать. То есть с шефом понятно что: побулькает и остынет, сделав по-моему – в конце концов, совсем уж попусту я на него не кидался, и оба мы прекрасно знали, что прав я, а не он. Халтурщик, блин, да еще с гонором, а я ни того, ни другого ой как не люблю, и поэтому разнузданную форму конструктивной критики ему придется худо-бедно потерпеть. Не так уж часто я грызу удила, обычно просто делаю, как надо…
А вот с Милей я набирал обороты с такой скоростью, что, казалось, скоро полечу под откос.
В моем воспаленном с перегрева мозгу неожиданно засел провокационный вопрос: интересно, а у него кто-нибудь есть? Постоянной пассии точно не было за все время нашего знакомства, но эпизоды? Девиц вокруг него тучи, одна другой краше, и условностями они отнюдь не связаны – совсем даже наоборот, липнут на него, как мухи на мед. А он, если нахально не лезут, просто игнорирует, если заходятся – вежливо так ставит на место, а самых наглых я лично вгоняю в рамки или отваживаю, и он не возражает... Может, я опять чего-то не знаю?
Эта мысль, как заноза, не давала мне покоя, несмотря на все доводы рассудка: ну, а если спит он с ними, мне-то что? Ни черта это не изменит, можно подумать, мне от этого станет легче – скорее уж наоборот…
Я себе сто раз поклялся не соваться в милину личную жизнь, но горбатого могила исправит.
Только я начал приходить в относительную норму – то есть перестал на людей кидаться и с Милей снова стал нормально разговаривать, а не молчать и дымом давиться – как у нас появилась новая  фея, Марина. Тьфу, и имя-то такое же манерное, как сама девица: Марииина… Эту, прости Господи, модель для нового проекта выписали из Москвы. Знаменитость. Менеджера к ней личного приставили на побегушки, квартиру сняли – вот и сидела бы там, так нет. Она, видимо, сходу решила, что Богумил Самарин для нее самое то, и в три дня развернула в его мастерской такую бурную деятельность, что все остальные даже притихли. Продукты из холодильника все выкинула, новых накупила, ни Милю, ни меня не спросивши, пепельницы все перемыла и распихала по углам, и ну окна раскрывать, а то накурено, фу… Для милиного здоровья это, оказывается, вредно. И приступила к соблазнению: то по плечу его погладит, то волосы попытается взъерошить, то сядет поближе и руку положит на колено. Но верный себе Миля, который в это время был занят не по детски, внимания на это не обращал, просто отодвигался, если мешала очень. А я не вмешивался, желая на этот раз посмотреть, что будет дальше. С одной стороны Марииине, с ее геройскими замашками, ничего серьезного не светит – как только Миля их заметит, выставит в два счета. А с другой – красивая… На пару раз вполне сгодится, и напрасно она думает, что это что-то в его отношении к ней изменит.
В тот вечер я пришел в настроении довольно лиричном, можно даже сказать, благостном, потому что выспался, наконец, более-менее, да и шефа уже заклевал до полного послушания. Собирался продолжить наблюдения, почти убедив себя в том, что в случае чего смогу спокойно к этому отнестись.
Но оказалось, что я явился к шапочному разбору, в мастерской уже было пусто и тихо. Последние несколько человек, закончив одеваться, попрощались и ушли, и только Марина томно цвела в дверях кухни, да ее менеджер топтался около вешалки. Миля сидел по-турецки на диване и рисовал. На лице феи было крупными буквами написано предвкушение интима, но посреди сладчайшей тирады об ужине наедине он неожиданно вставил, не отрываясь от альбома:
- Я попросил всех уйти, Маша.
В ее глазах появилось беспокойство, но голос прозвучал кокетливо:
- Меня зовут Марина, и мы давно успели перейти на ты.
- Да-да, конечно… - ну просто тотальная погруженность в процесс разработки эскиза.
- Не очень-то вежливо так обращаться с людьми, Миля, - ласково укорила она. - Вот только что вошел еще один человек, ему что, уйти вместе с моим Сережей?
Ага, думает, он меня не заметил. Я спокойно повесил куртку и шарф. Плохо она его знает, дура. А туда же – нашла, кого отчитывать. Сейчас нарвется.
- Нет, ему уходить не надо. С ним вдвоем мы как раз будем ужинать.
Точно. Даже эта настырная курица вынуждена была признать, что ей хамят.
- Ты меня выгоняешь?! – вот эти визгливые нотки именно то, что нужно.
- Вы заметили? – Миля, наконец, поднял на нее глаза, и сразу стало понятно, что разговор окончен. Просто страсть, как он любит истерики.
Я быстренько отошел от двери, пропуская разъяренную красотку, и отправился закрывать окна и включать обогреватели – холод стоял собачий. Тем временем Миля бросил альбом на столик и  потянулся.
- Рэм, ужинать будешь?
- Голодный, вообще-то.
- Угу, и я…
Когда я дошел до кухни, он мрачно копался в холодильнике.
- Блин, одни изыски… Кто ее учил так мужика кормить, неумеху… Ты сегодня ничего не покупал?
- Нет. А она что, и пельмени из морозилки выкинула?
- Сейчас посмотрю… Ага.
- Ненормальная…
- Точно.
В конце концов, мы нашли на полке макароны и с копченой колбасой уплели их за милую душу, болтая о работе и женских причудах. Как же хорошо было вдвоем! Свободно, спокойно, весело… Наверное, поэтому, когда после чая мы устроились на диване – он рисовать, а я курить – все клятвы напрочь исчезли у меня из головы.   
- Миля, а ты с моделями спишь? – вопрос вылетел так же легко, как сигаретный дым.
- Где ты видел модельера, который с ними не спит? – иронично отозвался он.
- Да я вообще до тебя ни одного не видел.
- Сплю.
- Что-то незаметно, - поддел я.
- Просто мне сейчас некогда.
Ага. Мне тоже, подумал я, глядя на его склоненную голову с небрежно надетым ободком. Все время уходит на то, чтобы не спать с тобой, чудо-юдо-рыба-кит лохматое. Эта мысль отозвалась грустью, и я зачем-то буркнул, скорее для себя:
- Не так уж много времени это занимает…
Но Миля неожиданно оторвался от эскиза и задумчиво произнес:
- Наверное, мне важнее общаться с тобой, чем спать с ними.
Наши взгляды встретились, и в голове у меня что-то перемкнуло. Я наощупь положил окурок в пепельницу, поднялся, и не опуская глаз, навис над ним, опираясь коленом на диван. Оттолкнуть меня так просто, я ждал этого в оглушительной тишине нашего молчания. Кажется, даже сердце перестало биться от страха. Ему достаточно только поднять руку и отодвинуть меня – ведь не мог же он не понять, что я собираюсь сделать… Но он только спокойно ждал. И я наклонился еще ниже и коснулся его губ, закрыв, наконец, глаза. И мир пропал. Остался только вкус – горьковатый вкус чая и табака, смешанный с новым и неповторимым вкусом – Милей. Только ощущение его теплых, совсем не податливых губ под моими губами. Он не ответил, он просто впустил меня, чуть приоткрыв рот, и ничего больше. Но мне и этого было через край. Я подхватил его ладонью под затылок, углубляя поцелуй, наверное, до боли, а другой провел по едва заметно шершавой щеке. Столкнул ободок с волос и запустил пальцы в густые пряди. Погладил языком ровный ряд зубов и небо, скользнул глубже… И понял, что если не остановлюсь сейчас, то дальше за себя уже не отвечаю.
Как я оказался в машине, не помню совершенно, но зато помню очень хорошо, что первой моей мыслью было: он не пошел за мной. Он разрешил мне этот безумный поцелуй и не остановил, когда я сбежал, как черт от ладана.
В полной прострации я просидел минут десять, даже не додумавшись закурить, и, кажется, все же ожидая его. Потом завел машину и уехал.
 
Тойре
Осваивается на Красном
**


Сообщений: 80
Репутация: +26/-0
Оффлайн Оффлайн


« Ответ #5 : 05 Ноября 2009, 18:47:18 »

Меня трясло. Я расписался в своих намерениях. Он не ответил. Я просто удивил его до ступора, но это ненадолго. Теперь, если я осмелюсь явиться снова, Рэм будет забыт, а Игорю Викторовичу в мастерской Мили Самарина действительно нечего делать…
Слава Богу, что по дороге домой меня остановили гайцы. Во-первых, потому, что сто тридцать в черте города могли запросто закрыть счет моим сожалениям, а во-вторых потому, что, откупившись и снизив скорость, я в какой-то мере пришел в себя.
Ладно, к этому все шло – знал же, что выкину какой-нибудь номер. Но извиняться за свои чувства я не собираюсь, точка. Явиться снова придется осмелиться – хотя бы один раз. И следующий ход за ним. Если после такого финта он общаться не захочет, этот раз будет последним. Но все-таки Миля не кисейная барышня, да и знает меня неплохо: больше переступать черту я не стану, мне не нужно объяснять дважды. А потому остается шанс, что он сделает вид, что ничего не случилось, и тогда будем считать, что все по-прежнему.
Разложив все по полочкам, я, наконец, вспомнил о сигаретах. И после нескольких дней непрерывного курения понял, что отравлюсь никотином прежде, чем смогу взять себя в руки и поехать к нему в мастерскую.
А потом Миля позвонил. Увидев его имя на дисплее, я чуть не выронил телефон. Осторожно и медленно, как во сне, поднес трубку к уху:
- Да?
И услышал его дежурную просьбу, как много раз до этого:
- Рэм, купишь по пути что-нибудь существеннее бутербродов, и кофе, лады?
- Лады, - ровно ответил я, и он отключился, как всегда не прощаясь.
Как всегда… И ведь позвонил же сам, без лишних слов и ненужных объяснений – просто все как всегда! Жаль только, что я не смогу сказать ему за это спасибо: раз забыли, значит забыли. Я повертел в руке пачку Винстона и отправил ее в помойку. Высыпал следом все пепельницы и перевел дыхание.
Даже удивительно, сколько можно сделать до конца рабочего дня, если не тратить время на курение. И сколько купить продуктов, второпях заехав всего в один магазин. Когда я ввалился в мастерскую, еще не было и восьми. Уф, как хорошо тут, только опять холодно… Галдеж, как обычно, народу среднестатистическое количество, и Миля посреди всего бедлама на своем любимом месте – в углу дивана, с журналом на коленях, читает, вроде бы... Хотя…
Я отнес сумки к холодильнику, проигнорировав колючий взгляд Марины, и тут же вернулся, чтобы прицельно рассмотреть Милю. Играть с ним в гляделки я не собирался, но что-то было не так. Он не читал – глаза были закрыты, а руки, лежавшие поверх журнала, слегка подрагивали. Черт, что такое?
- Миля?
Мать честная, взгляд мутный, и глаза блестят сухим, горячечным блеском. Совсем не то, чего я испугался, но тоже не сахар. Я без разговоров подошел и потрогал его лоб. Понятно. 
- Так, господа хорошие, давайте-ка все на выход.
На меня изумленно оглянулись. Изумленно, чтоб им провалиться!
- А что такое?
- Быстро все вон.
- Рэм, да что случилось-то? С цепи сорвался?
И я сорвался. С цепи.
- Случилось!!! Если вам плевать на хозяина, нечего в гости таскаться! Подхватились, окна закрыли, и марш отсюда!!! – ответом на мой рев была немая сцена. Тормозные, ну ладно. Сколько их там – десять, пятнадцать? Всех сейчас с лестницы спущу, как того героинщика, спрошу вот только…
- Миля, врача вызвать? - я опустился на корточки, заглядывая ему в лицо, и он снова раскрыл глаза, хотел что-то сказать, но только отрицательно мотнул головой. Я встал и обернулся к народу.
- Кому помочь?
О, да им, кажется, стыдно – засобирались, засуетились. Только Марина догадалась выступить:
- Какое вы имеете право… Вы здесь не хозяин!
Может, она думала, что я стану с ней спорить о правах, но я просто взял со столика круглую вазу и демонстративно уронил на пол. Те, кто еще толпился в дверях, быстро покинули помещение. И даже до феи, кажется, наконец дошло, что хозяин-не-хозяин, а следующий предмет может отлететь ей в башку. Я запер дверь и снова присел перед Милей, забирая журнал с его колен.
- Как же ты так, а?
Он поморщился.
- Окна на ночь не закрыл… забыл, - язык у него слегка заплетался, - днем н-нормально, а потом раз… и все…
- Ясно. Поднимайся, ляжешь в постель.
Когда Миля, оставшись в трусах и футболке, залез под одеяло, я прикинул, что теперь делать.
- Где у тебя лекарства?
- Водки надо… с медом.
- А поможет?
- Да.
- Сколько?
- Стакан...
Ни фига себе. Ну ладно. А я обычно по-простецки пью жаропонижающие… Странный метод. От этой бурды ему, кажется, стало еще хуже – получилось что-то похожее на бред, только без слов. Миля беспокойно метался в кровати, время от времени лишь сердито произнося:
- Холодно!
И это не смотря на то, что лицо раскраснелось – температура явно подскочила еще. Я хотел положить ему на лоб влажное полотенце, но он только отмахнулся. Тут уж мне даже стало как-то не по себе. Черт его знает, что с этой нежитью делать…
В конце концов я тоже разделся и залез к нему. Ничего дурного у меня и в мыслях не было. Все равно уехать, оставив его вот так, я не мог, а на диване лечь – так мне оттуда его не видно. Да и помочь хотелось. Как только я обнял его, Миля тут же перестал крутиться, и некоторое время спокойно лежал, прижимаясь напряженной спиной к моей груди. А потом неловко и медленно повернулся на спину.
Я не собирался трогать его – мне конкретно было не до этого. Меньше всего на свете я в тот момент думал о сексе. Поэтому, когда при повороте мою руку неожиданно задел его стоящий член, я просто себе не поверил. Выйдя из секундного ступора, я осторожно попытался убрать руку, но Миля с тихим стоном перехватил ее и прижал сильнее. И что теперь? Он вообще соображает, что делает? Вот самое время для… Ох… Я не знаю, чего он хочет, и хочет ли вообще, и кого он там видит в своем бреду, но дальше наших рук на его члене я все равно пойти не должен – не тот случай. А руки… ладно.
Осторожно спускаю резинку и обхватываю его плотней, глядя на дрожащие ресницы и чуть приоткрытый рот… Целовать не стану – что случится со мной в результате, я уже знаю. Он плавно направляет мою ладонь, и я двигаю ей все сильнее, слушая его прерывистое дыхание. Страшно хочется нагнуться и облизать головку его члена, хочется до того, что я нервно кусаю губы… Но я не буду, не буду… Только то, чего хочешь ты, только то, что тебе сейчас нужно … Ну давай же, Миля, кончи для меня, то есть на самом деле для себя, но и для меня тоже, раз уж так вышло, что я смотрю на тебя и не могу оторваться, и чувствую, как все больше выгибается в моих руках твое тело… Нет, не могу больше, а ты все равно не заметишь – я наклоняюсь и припадаю губами к напряженной шее, целую совсем рядом с ключицей, жадно, жарко, и тут же слышу твой долгий дрожащий стон. Сперма на моих пальцах кажется обжигающей, я ловлю губами и рукой твои рывки и чувствую, как ты медленно расслабляешься, несколько раз глубоко вздыхаешь.
Я осторожно поднял голову. Перед глазами у меня были не то что искры – какие-то белые сполохи, а он, так и не открыв глаз, снова повернулся на бок спиной ко мне и затих.
Черт, Миля, ну ты садист! Я, конечно, понимаю, что ты не в себе, но нельзя же так, честное слово! Что мне теперь прикажешь делать, когда своим другом я упираюсь прямо в ложбинку между твоих ягодиц??
Я замер и, кажется, даже дыхание затаил. Что это была за идиотская выходка – залезть к нему в постель? Ведь мог же лечь, не раздеваясь, поверх одеяла! Вполне достаточно, и чтобы удержать, и чтобы согреть… Так нет – надо было поближе, на полную катушку! И что теперь, я спрашиваю? Но ответом на мои суматошные мысли было ровное сонное дыхание. Ну, уже что-то…
Я тихонько протянул руку и вытер ее о полотенце. Поднес к лицу, вдохнул, провел языком. Черт!!! Мучительно хотелось двигаться, хотя бы вот так, вскользь, хоть как-нибудь… Ну нет! Еще не хватало разбудить его и объясняться. Осторожно выбравшись из постели, я собрал одежду и, бросив ее на диван, потопал в ванную. Запихал полотенце в стиральную машину, пустил воду в раковину на полную катушку, и вспомнил его горячую кожу под своими губами, его протяжный стон… Охх… Всего несколько движений, и пришлось схватиться за батарею, потому что пол ушел из-под ног. Я постоял, отдышался, подумал, и залез под холодный душ.
Полночи вслед за этим я посвятил тому, чтобы придумать, как себя вести наутро. Перспектива разговора о происшедшем вызывала у меня панику и озноб. Что говорить-то?
Сделать вид, что такая дружеская, типа, помощь – в порядке вещей, у меня просто не выйдет, хоть убейся, особенно с учетом недавнего поцелуя…
Объяснить, что я только ответил – и Милю в неловкое положение поставить, да и сам тоже… Тоже мне, трепетная лань нашелся – мог бы и не отвечать, и вообще вести себя прилично. Только, понимаешь, поцелуй этот дурацкий проехали, а стоило человеку заболеть – так получается, что я тут же и воспользовался… Брррр…
В общем, погано мне было, дальше ехать некуда, и утешала только надежда на то, что он ничего не вспомнит – все-таки он был в полном неадеквате. Это, конечно, меня не извиняет, но пусть случившееся будет только моей головной болью, пусть, а? Эх, надежда умирает последней – сразу после того, кто надеялся…
Тойре
Осваивается на Красном
**


Сообщений: 80
Репутация: +26/-0
Оффлайн Оффлайн


« Ответ #6 : 05 Ноября 2009, 18:48:04 »

Спал я на диване, целомудренно одетый, укрывшись огромным покрывалом с милиной кровати. А когда проснулся, ситуация решилась сама собой. Первое, что я увидел, открыв глаза – это чучело в махровом халате и с полотенцем на шее, задумчиво вытирающее мокрую голову. Сон как рукой сняло.
- Ты что, принимал душ?!!
Миля пожал плечами и прохрипел:
- Ну да. Проснулся – футболку хоть выжимай…
- А голову-то зачем было мыть?!
- А что?
Я только рукой махнул. Вспомнит он, как же… На всю башку обколоченный, бредит нон-стоп.
- Температуру мерил?
- Тридцать семь и пять. Было до душа, - он зябко запахнулся в халат и отправился к кровати. Улегся и натянул одеяло до самого подбородка. Страх, как хотелось наорать на него, но что толку… Я взглянул на часы – почти девять.
- Миля, слушай меня внимательно. Я сейчас поеду на работу, у меня важная встреча, потом объект. Но я уйду не раньше, чем вызову тебе врача.
- Зачем?
- Не обсуждается. Дальше. Как только врач уйдет, позвонишь мне и скажешь, какие лекарства купить. Если температура снова подскочит, позвонишь тоже – я постараюсь приехать сразу.
- Не подскочит.
- Хорошо. Есть хочешь?
- А сам как думаешь?
- Думаю, что нет. Но чай я тебе сейчас сделаю.
- Кофе.
- Чай. И главное: не знаю, во сколько я вернусь – может быть, удастся отменить объект. Но если, вернувшись, я кого-нибудь тут застану, готовься прятать трупы. Марину придется прятать по кускам.
- Какой ты кровожадный, - Миля бледно улыбнулся, - Не нужно ничего отменять, Рэм. Серьезно. Я буду спать весь день.
- Только эту гадость свою больше не пей, ладно? – небрежно попросил я и осторожно пригляделся к его реакции.
- Не буду. Иди давай, опоздаешь…
Нет, он ничего не помнил, чудо мое, точно. Спокойно лежал на боку и кутался в одеяло, глядя на меня грустными больными глазами. Если б помнил, небось, в мою сторону бы и не смотрел, и разговаривать бы не стал… Пронесло... 
Все совещание, на которое я все-таки успел, я думал и думал: кем же это он так бредил? Неужели Марина подбирается на мягких лапах? То-то я удивился, опять увидев ее в мастерской... Да нет, не может быть, просто ее фиг выпрешь – она в долгосрочном проекте ведущая модель. Хотя что я, черт возьми, знаю о его вкусах относительно постели… Только то, что во время оргазма он не кричит.   
В общем, на важной встрече я присутствовал в качестве мебели, и о ее результатах мне потом по старой дружбе рассказала секретарь шефа. Ну, не совсем по дружбе – Наталья была еще одним нашим давним спором, который босс не потянул. Но меня не мучила совесть: я тогда, два года назад, был уже в разводе, а он и по сей день играет в примерного семьянина.
Объект отменить не удалось – раздраженный моим минеральным состоянием шеф уперся хуже всякого барана. Миля позвонил, когда я уже ехал на стройку.
- Ушел твой врач.
- Я счастлив. Что сказал?
- Горло, на фоне переутомления.
- Мда, чего и следовало ожидать. И что делать?
- Что делать… Полоскать, чтоб его. Ненавижу полоскать горло…
- А от температуры что?
- Ничего. У меня практически на все жаропонижающие аллергия.
Ах вот в чем дело. Здравствуй, водка вместе с бредом, черт…
- И врач что, одобрил твой варварский метод??
- Он рекомендовал холодные обтирания.
Нет. Нет-нет-нет-нет-нет! Обтираний я точно не вынесу.
- Рэм, чего молчишь?
- Думаю, на сколько кусков расчленить Марину, – кажется, он рассмеялся.
- Пусть живет, но с поражением в правах. К окнам и холодильнику доступ ограничен.
- Нет уж. Полное лишение прав, доступ воспрещен.
- Идет. Во сколько будешь?
- Часов в семь, наверное.
- Окей. Я мясо, что ты вчера принес, с имбирем поджарю…
- Стоп, ты же обещал весь день спать?!
- Ну да. Но в семь часов будет уже вечер.
- Это демагогия, не смей вставать. Ты утром был совсем вареный.
- Да брось, Рэм. Я долго не болею…
Это оказалось правдой. Сильного жара больше не было, зря я волновался, да и горло Миля исправно полоскал, хоть и ворчал, как старая бабка. Еще одну ночь я спал у него – на диване, как порядочный – а потом стало понятно, что обошлось. Сославшись на болезнь, он отказался от участия в новогоднем показе и забил на работу. Очень вовремя, надо сказать, потому что до Нового года оставалось три дня.
Вечерами контролировать выздоровление в тихой, освещенной только торшером и праздничными огнями города, мастерской было на удивление уютно. Глядя, как Миля, в теплом свитере с высоким воротом и длинными, до кончиков пальцев, рукавами, прихлебывает чай, обхватив ладонями кружку и читая, я старался не вспоминать его в постели – горячего, стонущего, прогибающегося в моих руках. Но получалось плохо. Я смотрел поверх годового отчета на его опущенные, почти как тогда, ресницы, и понимал, что болею им, просто брежу, пусть без температуры и всяческих перспектив.
К новогодней ночи он поправился. А я нет.
Было очевидно, что придется как-то решать проблему – невозможно вот так доходить до ручки, постоянно рискуя сорваться. То ли общаться надо реже, то ли все же девицу какую завести… Но эти тошнотворные планы я задвинул на следующий год, а сейчас думать об этом не хотелось: праздник есть праздник, и пусть будет весело.
Где мы будем отмечать, решали все тридцатое. Устраивать суматоху в мастерской у Мили не было никакого желания, зато поступило огромное количество предложений от устыдившейся общественности. Меня тоже звали друзья, но я оставил выбор за Милей – мне было все равно куда идти, лишь бы с ним. И он выбрал – уж выбрал, так выбрал… Услышав, что нам, наверное, лучше всего принять приглашение Марины, я, мягко говоря, озадачился: а я-то тут причем тогда? Стремительно съезжающее настроение вышло из пике под милины елейные разговоры со знакомыми – он не поленился обзвонить кучу народу, чтобы сообщить, что будет у нее. На мой конкретно поставленный вопрос «на хрена нам сдалась эта кура» Миля сладко улыбнулся:
- А что, и от мастерской недалеко, и у девушки будет шанс показать себя хорошей хозяйкой. Она же к этому так стремилась – вот и пусть займется. Будет совсем не сложно, человек двадцать, все свои…
- Да-а. Ты не злопамятный, ты просто злой…
- Ага, и память у меня хорошая. А надоест – уйдем.
Решено. Тридцать первого я целый день покупал подарки и дарил их, и к вечеру, умаявшись, залез в ванну. Отмокал с полчаса, лениво размышляя, чтобы надеть такое этакое… Но с этаким у меня, как всегда, было не очень, и потому выбор пал на темно-синие джинсы и белый свитер из мягкой шерсти. Мама утверждала, что к моим темным глазам и волосам белое очень идет, а маму надо слушать. Весь такой праздничный, я заехал за Милей – он ждал меня уже внизу, на улице, и мы отправились радоваться учиненной диверсии.
Правда, подарок я хотел подарить ему раньше, и, остановив машину у нужного подъезда, достал с заднего сиденья офигенную, на мой взгляд, венецианскую маску. Выбирать подарок для Мили было сущим мучением, тем более второпях, но она мне приглянулась – фарфорово-белая, с яркими красными стразами и сложной росписью. Я, конечно, не думал, что он станет ее надевать, просто надеялся, что оценит. И он оценил, только как-то неожиданно. Улыбнувшись уголком губ и легко обежав пальцами контур маски, Миля на полном серьезе изрек:
- Просто удивительно, Рэм, как ты умудряешься выбирать такие нужные подарки.
Ничего действительно нужного я в маске не видел, и поэтому решил, что он имеет в виду эстетическую ценность.
- Можешь оставить ее в машине, а то еще испортят, толпа там.
- Нет, я возьму с собой – вдруг пригодится.
Странно он как-то смотрел на меня, волновался, что ли? Непонятно.
- А почему ты не спрашиваешь, что я тебе подарю?
- Да, вроде, мы не в детском саду, - радостно ухмыльнулся я в предвкушении, - А что ты мне подаришь?
Миля откинулся на спинку сиденья, глядя прямо перед собой.
- Я тебе на Новый год купил себе рубашку.
Что называется, повисла пауза.
- Что купил?
- Рубашку.
Наверное, я ослышался с этим тебе-себе…
- А-а… И где она?
- Как где? На мне.
Нет, я точно в этой жизни ничего не понимаю, кроме главного:
- Миля, ты меня с ума сведешь.
- Кто бы говорил… Пойдем, - и он выбрался из машины, бережно держа маску.
Диверсия удалась на славу. Едва мы вошли, на нас тут же налетела целая стая визжащего, орущего и уже сильно поддатого народа. Непривычно бледненькая Марина старательно улыбалась нам издалека. Взорвались, одна за другой, две хлопушки, всех засыпало конфетти, несколько девиц под шумок утащили смеющегося Милю вглубь квартиры, и страдальчески вздрагивающую хозяйку от имени нас обоих поздравлял я один. От всей души я преподнес ей «Книгу о вкусной и здоровой пище» – милин подарок, и огромного диснеевского слона-балерину от себя лично. Нежно улыбнулся на ее злой кивок и отправился искать Милю.
После его странных речей мне было тревожно, как будто я услышал что-то очень важное, и сразу же забыл. Что? Я вошел в большую, ярко освещенную комнату и окинул взглядом творящийся беспредел. Кажется, среди этих смеющихся, болтающих и танцующих людей только Миля стоял неподвижно у новогодней елки и молчал, глядя на меня. Наверное, он тоже хотел, чтобы я оценил его подарок.
На нем были черные джинсы с высоким поясом и темно-красная рубашка – видимо, та самая, купленная мне на Новый год. Из тяжелого, матово отливающего шелка, с узкими манжетами и распахнутым воротом. Рубашка действительно была супер, и очень шла ему, удачно подчеркивая ширину плеч и тонкую талию, но мой взгляд неожиданно зацепился за другое. Где-то под ложечкой у меня ёкнуло, и из реальности как будто исчезли все звуки. На его шее, чуть выше ключицы, красовался уже неяркий, но отчетливо видный засос, и рядом еще один, побледнее.
Я медленно поднял глаза и встретился с его серьезным взглядом. Не осуждающим и не холодным – только серьезным, но я все равно почувствовал, что проваливаюсь в какую-то пропасть. Пропасть, где я ничего не знаю и ни в чем не уверен, пропасть, где нет никого, кроме нас и той нашей ночи.
Которую он, конечно же, помнил. Не важно – все он помнил или нет, но в ванной у него зеркало, и тогда, утром, стоя рядом со мной и вытирая голову, он уже наверняка видел следы, которые я оставил. И не стал ничего выяснять, не стал упрекать или гнать меня. Совсем наоборот – между нами ничего не изменилось, и вот теперь он стоял и открыто смотрел мне в глаза посреди новогоднего бедлама. Люди ходили туда-сюда, суетились, мелькали, как на экране немого кино, а у меня в голове была абсолютная пустота, в которой медленно и недоверчиво складывалось дрожащее понимание: он не против, он осознанно не оттолкнул меня.
Я глядел на Милю, не отрываясь, но не уловил, как он очутился рядом со мной, протягивая маску, которую все еще держал в руках.
- Надень. Это правда нужно.
- Зачем? – голос не слушался и прозвучал как хриплый шепот.
- Им необязательно тебя видеть, - он, наконец, улыбнулся.
Да уж, зрелище, как пить дать, занимательное… Похоже на соляной столб с прожекторами вместо глаз, скорее всего. Когда я сквозь прорези маски попытался снова поймать милин взгляд, он уже стоял у фуршетного стола с бокалом шампанского в руках и отвечал на очередные поздравления. Чуть напряженно, но, в целом, спокойно.
А у меня закралось робкое подозрение, что я кретин. И даже не очень робкое, и даже не подозрение… Просто кретин, и все!
Я тихо опустился в кресло, вежливо смахнул с колен разгулявшуюся блондинку, и принялся думать. Перед глазами стояла, не исчезая, только одна картина: Миля около елки, в рубашке с распахнутым воротом, со следами моих поцелуев на шее… Мой новогодний подарок. Не рубашка, нет! Подарок мне – его ответ на все мои невысказанные терзания. Положительный ответ. Но зачем же было делать это при всех?! А затем, мелькнула догадка, что он дал мне еще одну возможность, не объясняясь, решить, действительно ли мне все это нужно. Заявил свое согласие и теперь ждет, готовый не вспоминать о нем, если я опять сбегу.
Похоже, не один я тут кретин… Слава Богу, что на мне была маска, это уникальное изобретение человечества. Я не снял ее даже тогда, когда начали бить куранты. Только чуть сдвинул, чтобы тяпнуть коньяка – плевать на всех ментов города и окрестностей.
Новый год начался, а вечеринка продолжалась. Продолжалась, черт ее дери, и я не мог просто подойти к нему и сказать… А, что толку в словах – не мог ничего сделать! Только следил за ним, как охотник за дичью, даже не стараясь хоть как-то соответствовать праздничной обстановке. Курить у Марины, при всем ее сказочном гостеприимстве, конечно же, было нельзя, и это могло быть очень кстати, но Миля умудрялся выходить на лестницу в сопровождении целой толпы. Нет, я не ошибся, он действительно волновался, и утешало меня только одно – во нашли мы друг друга, два сапога пара…
А потом, в какой-то неотличимый от предыдущих момент, он все-таки снова взглянул мне в глаза, и мое терпение лопнуло. И сразу стало глубоко плевать, что подумают обо мне окружающие. Я аккуратно отложил снятую маску, провел ладонями по лицу и громко объявил:
- Миля, на пару слов, - и кивнул в сторону лестницы.
Нет, я не собирался разговаривать – едва он вышел вслед за мной и притворил дверь, я дернул его к себе, обхватил ладонями лицо и нашел губы. Этот вкус… табак, шампанское, Миля… Голову повело так, словно я беспробудно пил весь вечер, особенно когда его руки легли мне на спину. Он отвечал мне, да, теперь отвечал! Мы целовались взахлеб, как подростки, впервые узнающие, что значит утонуть друг в друге. Я всем телом прижал его к стене около двери, и гладил по плечам, чувствуя его тепло сквозь плотный шелк рубашки. Мой подарок, мой новогодний подарок…
Кто-то попытался открыть дверь, и Миля резким движением захлопнул ее. Мы стояли, обнявшись и тяжело дыша. Я не хотел отпускать его ни на секунду.
- Миля…
- Да?
- Они сейчас опять припрутся.
- Мне надоело здесь.
- Уходим?
- Только маску заберу…
Тойре
Осваивается на Красном
**


Сообщений: 80
Репутация: +26/-0
Оффлайн Оффлайн


« Ответ #7 : 05 Ноября 2009, 18:49:10 »

В лифте мы опять целовались, и в машине, и никак не могли остановиться, пока рядом не шарахнула, осветив нас яркой вспышкой, закрутившаяся в воздухе петарда. Я оторвался от Мили и увидел застывших гуляк, в изумлении взиравших на нас.
- Черт, в этом мире так много людей, - прошипел я, включая зажигание.
- В мастерской никого, - тихо отозвался он.
Вот точно такое же чувство у меня было, когда я в последний раз со всего маху получил в поддых – его слова напрочь вырубили меня на несколько мгновений. Он же понимает, что будет, если мы сейчас останемся совсем одни?!         
- Миля…
- Я знаю, Рэм.
Дорогу я запомнил, как бешеное мелькание летящего навстречу снега.
А потом мы поднимались к нему в тесной кабине лифта, прислонившись к противоположным стенкам и глядя друг другу в глаза.
Обволакивающее тепло мастерской. Ничего не значащий, напряженный разговор.
- Кофе будешь?
- Нет, спасибо.
- Тогда я в душ.
- Постой…
- Я скоро.
- Миля…
- Да?
- Плевать на душ…
Он пожимает плечами, но отпускает дверную ручку, вешает на нее полотенце и подходит к дивану, останавливается напротив меня. Я не встаю, просто кладу ему руки на бедра и притягиваю к себе, утыкаюсь лицом в живот, обнимаю ноги. Он чуть тянет меня за волосы, шумно выдыхая:
- Рэм…
Мягко освободившись, опускается рядом, и я поворачиваюсь к нему, провожу ладонью по щеке, целую… Его пальцы все крепче сжимают мое плечо, и каждый нерв, как бикфордов шнур - огонь бежит по ним, пугая неотвратимостью взрыва. Последний вопрос, самый-самый последний, пока я еще в сознании, чтобы услышать ответ, чтобы знать точно, чтобы не сомневаться:
- Мой подарок – это ты? Правда? - хрипло, вперемешку с поцелуями, - Скажи мне это… Просто скажи…
- Да этому подарку уже полгода, - Миля сердито отталкивает меня и, хмурясь, расстегивает манжеты, - Только попробуй сейчас сбежать – догоню и кости переломаю…
Все. Взрыв. И кто из нас глупее, уже не важно: мой свитер летит в сторону вслед за его рубашкой… Я опускаюсь на пол между его колен и покрываю поцелуями грудь и живот – быстро, жадно, мне сейчас не до тонкостей и изысков. Миля откинул голову на спинку дивана, положил ладони мне на плечи и разрешает все – почти кусать его кожу, стискивать пальцы на талии, расстегнуть ширинку… Какой, к черту, душ – он так пахнет, что меня начинает колотить от возбуждения. Я, чуть помедлив и сглотнув, обнажаю головку и резко забираю ее в рот. Миля тихо шипит сквозь зубы.
- Больно? – тут же пугаюсь я.
- Дурак. – Он обхватывает член у основания и сильно сжимает, задыхаясь. - Я сейчас кончу, как малолетка, если ты будешь так продолжать.
- А как?.. Почему нет?
Он сползает на пол, оказываясь вплотную, стаскивает с меня футболку, расстегивает пояс джинсов, чуть спускает их, и медленно гладит мой член, обхватывает яички, возвращается… Еще и смотрит вниз, на то, как появляется и исчезает в его ладони блестящая темная головка, и мне становится совсем невыносимо.
- Миля, перестань… Я хочу не так…
- Да, я знаю, - он на мгновение вскидывает глаза и поворачивается спиной, ложится грудью на сиденье. Руки у меня трясутся, когда я рывком сдергиваю его одежду почти до колен… Мну дрожащими пальцами крепкие ягодицы, резко наклоняюсь, касаюсь языком его входа. Миля тихо вскрикивает, и я чувствую, что все – настал мой предел. Я не могу готовить его, я не могу ждать… Упираюсь в него членом, прижимаюсь грудью к спине, обнимаю, слушая его стонущее дыхание, и – толкаюсь вперед. Осторожно, чуть-чуть, но в голове грохочет, и тело буквально сводит от попыток сдержаться. Вот теперь он молчит, и плечи напряглись, а дыхание сбилось. Еще толчок, и Миля вцепляется пальцами в кожаную обивку, приглушенно хрипит, но не сопротивляется.
Нет, это невозможно!
- Миля, ты сумасшедший… - зажмурившись, стискиваю его изо всех сил и замираю, - Я же так тебя изувечу… - покрываю поцелуями спину, стараясь успокоиться, - Так нельзя…
Отодвигаюсь, наконец, и разворачиваю его к себе лицом, убираю волосы, провожу большим пальцем по морщинке между сведенных бровей.
- Рэм…
- Нельзя так. Хорошо должно быть двоим. Давай разденемся и пойдем на кровать, а то что мы как дикие… И у тебя есть какая-нибудь мазь?
Он неожиданно рассмеялся и сел на пятки:
- Есть! Согревающая, с красным перцем…
Истерический хохот – отличная разрядка, особенно, когда на полу, утирая слезы, ржут два практически голых мужика. Согревающую мазь мы по обоюдному согласию забраковали, другой никакой не нашли, но в постели все было иначе.
Едва мы оказались рядом, отшвырнув одеяло, смех был позабыт. Я снова целовал его, и больше не психовал, не сомневался, не спешил. Миля хочет быть со мной – я наконец-то поверил в это, и теперь эту веру не вырубить из меня топором, ни за что, вместе с восторгом и… нежностью, да? Наверное. Я упивался каждым прикосновением и ловил его реакцию, как манну небесную.
Вот я провожу губами по шее, по старым засосам, целую ключицу и плечо, пробегаю пальцами по боку и касаюсь выступающей тазовой косточки. Он часто дышит, чуть приоткрыв рот, глаза с поволокой следят за моими движениями… Я глажу его соски, облизываю, втягиваю в рот. Он стонет негромко, едва слышно, и легким движением прижимает мою голову к своей груди, путаясь пальцами в волосах… Я осторожно накрываю ладонью яички – он резко вдыхает, обхватываю член – сжимая пальцы на моих плечах, он медленно запрокидывает голову. Глаза закрыты, язык быстро облизывает пересохшие губы… Я тут же целую, не могу удержаться, и наваливаюсь на него, вжимаю в постель. Он обнимает, чуть сдвигаясь, чтобы мне было удобнее расположиться между его ног. Я трусь об него всем телом – и членом о член, изо всех сил стараясь не кусать его губы. С каждым моим движением он непроизвольно все шире разводит ноги, сгибает их в коленях, стремясь мне навстречу. Я снова слышу его стоны – Боже, Миля, никто не стонет так, как ты: тихо, безотчетно, откровенно… Соскальзываю вниз, облизываю пальцы и – ласково, чуть-чуть – внутрь. И сразу ртом принимаю головку, обхватываю, тру языком. Отчаянный всхлип, и он вцепляется мне в волосы, пытаясь остановить, но я не уступаю, только добавляю еще палец, двигаюсь настойчивее – и рукой, и ртом. Потерпи, мой хороший, ты почти готов…
- Хватит, Рэм. Иди ко мне, - и я иду. Поднимаю его ноги выше и начинаю медленно входить. И понимаю, что прямо сейчас сойду с ума. От того, какой он узкий, и от того, какое у него сейчас лицо – запрокинутое, исступленное, с прикушенной губой, зажмуренными глазами и дрожащими от боли ресницами.
- Миля, я хочу тебя... Я хочу быть с тобой… Хочу быть в тебе… Так давно хочу... Тебя, - черт знает что я шепчу, что плету, чувствуя, что он уже впустил меня всего, на всю длину, и начиная двигаться…
Он подо мной, горячий и открытый, мой, но мне этого мало… Я хочу, чтобы он не просто разрешал – хочу, чтобы так же сходил с ума, до судорог, до рычания, до крика. Ну пожалуйста, Миля, пожалуйста, отзовись, я не могу больше так размерено и медленно погружаться в тебя, я сейчас зайдусь в бешеной гонке… Но с первым резким толчком он распахивает незрячие глаза и прогибается в моих руках:
- Еще!
Я повторяю так же, и еще, еще… Не очень глубоко и сильно. Он сжимает коленями мою талию, мечется головой по подушке, стонет взахлеб. Держусь из последних сил, и буду держаться, пока...
- Быстрее… Рэм… черт, быстрее!
Да! И – ничего не соображая, не сдерживаясь, сорвавшись со всякого контроля… Чтобы он выгибался все сильнее, задыхался, стонал, и бился подо мной, со мной, и вместе со мной кричал…
Оох… Все когда-нибудь бывает впервые: первый шаг, первый класс, первая крутая драка… первый интимный прыжок вдвоем в стратосферу. Как будто нами выстрелили из пушки, и теперь мы, тихо планируя, мелкими такими фрагментами опускаемся назад…
- Миля…
- Ммм?
- Тебе тяжело?
- Да уж не Дюймовочка… Но пусть…
- Ты в душ хотел…
- Чуть погодя.
- И кофе.
- Кофе – это тема, - его пальцы тихо перебирают мои волосы. Вставать нет ни малейшего желания.
- Рэм, а я хочу спросить тебя.
- А я хочу ответить, - улыбаюсь и трусь щекой о его грудь.
- Почему ты тогда умёлся, когда я сказал, что спал с моделями?
- Ну, если ты не заметил, я тебя поцеловал…
- И что?
- Испугался, что ты меня правильно поймешь.
- Ага. За дурака держишь. Ладно. А потом, ночью – все так хорошо начиналось…
Я все-таки поднялся на локтях, чтобы заглянуть ему в глаза. А ведь не шутит.
- Тебе не кажется, что момент был не совсем подходящий?
- Почему?
- Эээ… Затрудняюсь с ответом. И потом, ты же сразу уснул.
Миля немного смутился.
- Подумаешь… У меня, между прочим, температура была. Мог бы и разбудить.
Вот как с ним разговаривать, а?

В ту новогоднюю ночь мы почти не спали, и все последовавшие за нею – тоже, до самого Рождества. А потом праздники кончились, и начались трудовые будни, самые замечательные трудовые будни в моей жизни. Потому что несмотря на то, что я большей частью был невыспавшийся, настроение у меня было чудесное, и все казалось просто потрясающим – и занудная в начале года работа, и погода, со всей ее слякотью и промозглым ветром.
Почти каждый вечер я приходил к Миле, если не было неотложных дел. Теперь он строго выставлял всех не позже одиннадцати, и мы оставались одни. Это не обязательно означало интим, и я не всегда оставался на ночь. Но эти вечера, какими бы разными они ни были, становились неповторимыми каждый в своем роде.
Например, он работал, а я готовил, мыл посуду или просто балбесничал, глядя на него, и это было всегда ново и всегда здорово. Поначалу я, как и прежде, заскакивал ненадолго и уезжал, если вез из конторы хвосты, но потом Миля расчистил для меня стол, на котором легко помещался чертеж, и с тех пор по вечерам я мог работать у него. Он бездельничал, хозяйничал, читал, а я корпел над каким-нибудь расчетом, который удивительно бодро шел под его возню и привычку тихо напевать что попало.
- Миля, а почему я раньше никогда не слышал, как ты поёшь?
- Я тот еще певец потому что.
- А мне нравится… 
- Просто у тебя слуха еще меньше, чем у меня.
- Нет, не поэтому.
Его руки, разминающие затекшую над чертежом шею, и теплый выдох в макушку.
- Ложись-ка ты спать, а то вон уже глаза красные…
- Прорвемся. Доделать надо, - сильные пальцы в моих ладонях, пойманы в плен, прижаты к щекам.
- Тогда горячего чаю и перекур.
- Да, точно.   
Мы курили и трепались за жизнь, или молчали, устроившись на диване, и его голова лежала на моем колене. Вдвоем смотрели интересные фильмы и плевались, обсуждая нашу политику. Бросали все дела и развлечения и целовались, возвращаясь в реальность только под утро… Те отношения, что теперь были между нами, казались мне естественнее, чем дыхание, не считая моментов, которые смело можно было назвать сверхъестественными. Еще сравнительно недавно я считал себя ретросексуалом, а вот поди ж ты!
 
Продолжение следует...
Jungle
Юный еще краснофорумец
*


Сообщений: 42
Репутация: +1/-1
Оффлайн Оффлайн


« Ответ #8 : 05 Ноября 2009, 19:30:33 »

Цитировать
я считал себя ретросексуалом
исчезающий вид ;D

Тойре , спасибо, очень нравится.
SMarseleza
Гость
« Ответ #9 : 05 Ноября 2009, 20:28:41 »

Спасибо! Очень интересно! Так чувственно! Одновременно и нежно и без слюнтявостей. Бальзамчиком по сердцу!
Страниц: [1] 2 3 ... 16   Вверх
  Печать  
 
 

Powered by SMF 2.0 RC1.2 | SMF © 2006–2009, Simple Machines LLC
XHTML RSS WAP2
RuNet Theme by [cer]